На фоне упомянутых выше мрачных событий Венгрия, стремясь доказать свою принадлежность западной цивилизации, все же вступила на путь, возможно, не без колебаний, которого будет придерживаться на рубеже третьего тысячелетия. И добавим, что она поступает так уже не в первый раз. Остается надеяться, что ей не придется вновь начинать все сначала.
Одновременно с процессом распада военной и экономической организаций советского блока и выводом советских войск (все закончилось практически одновременно в июне—июле 1991 г.) Венгрия стала предпринимать активные шаги по установлению регионального сотрудничества и интеграции в евроатлантические структуры. Уже существовавшее Альпийско-Адриатическое содружество пограничных регионов Австрии, Италии, Югославии и Венгрии сначала стало «пятеркой» (после приема Чехословакии), потом — «шестеркой» (включая Польшу), а затем уже превратилось в Центральноевропейскую инициативу (распространив свое влияние на правопреемников бывшей Югославии). Помимо этого Польша, Чехословакия и Венгрия объявили в 1991 г. о создании Вишеградской инициативы. Однако к середине 1990-х гг. все эти попытки установить экономические и культурные взаимосвязи стали неактуальными или оказались малоэффективными из-за отсутствия необходимого уровня экономических составляющих, утраты интереса со стороны Чехии участвовать в них и проявленного недоверия Словакии к Венгрии.
Наш краткий обзор событий, происходивших на венгерской политической сцене, по-видимому, достаточно полно иллюстрирует те пируэты, которые исполнялись почти всеми ее участниками, пока они наконец не нашли соответствующие им места. Впрочем, и сейчас нет уверенности, что это — окончательный расклад сил. Тенденция тем не менее относительно ясна. Определенная и при этом значительная часть электората постоянно поддерживает консервативно-либеральную линию с христианско-национальным оттенком (какая бы партия ни брала подобную программу на вооружение в текущий момент); своего избирателя — после первоначального периода изоляции — получили также социалисты, причем их представления и ценности разделяет примерно такое же число избирателей, как и у правого центра. «Чистые» либералы растеряли свой электорат и по числу поддерживающих их избирателей сравнялись с правыми радикалами. Получается картина, мало чем отличающаяся от того, как развивались события в странах Западной Европы.
В свете этого неудивительно, что на выборах 1998 г. СДС вслед за другой крупной партией, действовавшей в период изменения режима в 1990 г., МДФ, в значительной степени потеряла свой политический вес. Постоянно растущая поддержка избирателями ФИДЕС на последней фазе второго парламентского тура объяснялась не только ошибками социалистов и собственных правильных шагов, но и оттоком голосов от этих двух партий (СДС и МДФ). Если социалистам удалось сохранить большую часть своего влияния, то ФИДЕС—МПП одержала победу сравнительно небольшим числом голосов (фактически получив меньше голосов по партийному списку, чем МСП) и в конце избирательной кампании выступала «не столько за изменение режима, сколько за изменение правительства»: ее целью была «гражданская Венгрия», в которой посткоммунистическое наследие будет окончательно похоронено, а государство возьмет на себя больше ответственности, чем раньше, и поддержит рост среднего класса, исходя из национальных и христианских традиций. Ради достижения прочного правительственного большинства тогдашний председатель ФИДЕС и новый премьер-министр Виктор Орбан провозгласил эту программу в коалиции не только с МДФ, но и с партией мелких сельских хозяев (Независимая партия мелких собственников) — ФКГП. Хотя исторически ФКГП занимала почетное место в традиционно демократических устремлениях Венгрии XX в., ее собственная наследница представляет собой антиэлитистскую силу с популистским подходом к демократии. Она приобрела печальную известность на протяжении 1990-х гг. (а теперь уже можно говорить и о более позднем периоде) своими внутренними неурядицами и своеобразным политическим стилем ее лидеров. В настоящее время, помимо левой оппозиции социалистов и СДС, в парламенте находится не входящая в правительство правая партия, которая, однако, зачастую оказывает правительству поддержку: радикальная националистическая МИЕП выступает за «реальное» изменение режима — за антикоммунизм, антикапитализм, антилиберализм и антиглобализм, которые, используя ее терминологию, не отличаются от антисемитизма. На другом конце политического спектра находится леворадикальная Рабочая партия, которая открыто провозглашает себя наследницей эры Кадара. Эта партия осталась внепарламентской оппозицией после всех трех выборов.
Но дело не только в сдвиге политических симпатий значительной части избирателей, который начался задолго до парламентских выборов 1994 г. Исход этих выборов удивил многих и вызвал массу вопросов. Примерно на полпути первого тура парламентских выборов среди партий произошла переоценка их роли и идеологических обязательств, а также изменились их партнерские предпочтения. Еще ранее МДФ, возникшая как массовое движение за демократию и выступающая за «третий путь» между капитализмом и коммунизмом (открытая также «демократическому социализму»), приспособилась к характеру Антала, преимущественно консервативного либерала, которому тогда пришлось затратить много сил, чтобы очистить партию от радикально-на-ционалистического правого крыла, выделившегося из МДФ в качестве Партии венгерской правды и жизни (МИЕП). После победы на выборах сама МДФ развернула воинствующую антикоммунистическую пропаганду, которая, с учетом прежней деятельности партии, застала врасплох многих ее сторонников. Это контрастировало с курсом СДС. Будучи партией, которая пыталась подорвать доверие к МДФ, обвиняя ее в сотрудничестве с коммунистами во время избирательной кампании 1990 г., СДС во время «медийной войны» почувствовала, что, хотя открытость по отношению к правым опасна для ее основополагающих ценностей (права человека, гражданские свободы, мультикультура-лизм), ее политика в отношении левых должна быть подвергнута переоценке. Такой сдвиг позволил МСП выбраться из того политического гетто, в котором она временно оказалась после 1989 г. Тем самым был, наконец, открыт путь к сближению между обеими партиями на основе Демократической хартии, провозглашенной интеллектуалами из обеих партий, для борьбы с потоком национального радикализма (в то время еще вынашиваемого в рамках МДФ). В таких условиях стало разваливаться тесное в прошлом сотрудничество между СДС и ФИДЕС, и принципиальные различия между ними становились все более очевидными. Из трех первоначальных отличительных черт партии — антикоммунизм, активность, укоренившаяся в субкультуре молодежи, и политический либерализм — полностью сохранилась лишь первая, от второй же поспешно отказались, а третья постепенно отошла на второй план в результате усиления акцента на христианских ценностях и традициях, а также на вере в сильное правительство. К 1994 г. ФИДЕС трансформировалась в правоцентристскую партию с огромными (и, видимо, в конечном счете обоснованными) претензиями на интеграционную роль этой части политического сектора; символом этого процесса должно было стать изменение в 1994 г. официального названия партии (к «ФИДЕС» было теперь добавлено «МПП», что означает «Венгерская гражданская партия») и ее выход в 1999 г. из Либерального Интернационала ради Европейской народной партии.
После более чем десятилетних интенсивных перемен в политико-идеологическом спектре партийной системы победил западноевропейский тип центростремительного движения, сблизивший правый и левый «центры» и оставивший в подавляющем меньшинстве лишь истово убежденных экстремистов. Подспудное, с великим трудом изживаемое противостояние «народников» и «урбанистов» время от времени всплывает на поверхность общественной жизни в виде борьбы между «патриотами» и «космополитами». Из 65 партий, сформировавшихся в 1988—89 гг. только 12 попали в общенациональный список на выборах 25 марта 1990 г., причем 4%-ный барьер (поднятый до 5% к выборам 1998 г.) оставил в парламенте лишь половину из них. МДФ, одна из шести партий, преодолевших этот минимум и имевшая самую крупную фракцию, пригласила мелких сельских хозяев и христианских демократов создать совместную правоцентристскую коалицию, утверждая, что она, помимо демократических идей и рыночной экономики, также отстаивает национальные и христианские ценности. Эта коалиция имела в парламенте 60% депутатских мест. В оппозиции к ней находились фракции двух либеральных партий: СДС (вторая по числу полученных на выборах голосов) и ФИДЕС, а также социалисты, упорно вырывавшиеся из той политической изоляции, в которой они оказались из-за коммунистического прошлого своей партии. В соответствии с «договором» между Йожефом Анталом (историком по образованию, работавшим прежде директором музея), который в 1989 г. стал председателем МДФ и первым премьер-министром новой демократической эры, и лидерами СДС писатель и переводчик Арпад Гёнц, видный деятель СДС, был избран президентом Венгерской Республики. В 1995 г. Гёнца переизбрали на второй срок. Он весьма широко использовал свои прерогативы, чтобы создать реальный противовес деятельности правительства, особенно в период нахождения у власти правоцентристской коалиции в 1990—94 гг. Ференц MaMf ученый-юрист, сменивший в 2000 г. Гёнца, демонстрирует, что он является более благожелательным партнером нынешнего национально-консервативного правительства.
При всей непоследовательности и противоречивости процессов, происходивших на внутриполитической сцене, в целом в стране была создана законодательная база парламентской республики. Для осуществления перемен в государственном устройстве не созывалась конституционная ассамблея: основные принципы парламентской республики, приоритет закона, разделение властей и т. п. были провозглашены в ряде поправок к конституции. Государственная система Венгрии рассматривается как ограниченная форма парламентской системы правления, при которой — несомненно, ввиду стремления законодателей в 1989—90 гг. после многих лет государственного социализма избежать создания всемогущей исполнительной власти — сфера деятельности правительства ограничивается несколькими факторами. К ним относятся: Конституционный суд с необычайно широкими полномочиями; сравнительно частое использование квалифицированного большинства в 2/3 голосов (не только для выборов высоких должностных лиц, но и в осуществлении законодательной деятельности); сильная и всеобъемлющая система парламентских комитетов; система местных органов самоуправления, достаточно действенная, если учесть, что, согласно Конституции, Венгрия — не федеральное, а унитарное государство; значительная независимость Национального банка Венгрии и т. д. Сменяющие друг друга премьер-ми-нистры пытаются пробиться сквозь эти ограничения или избежать их воздействия, выбирая при этом различные стратегии. Причем больше всего преуспел в этом нынешний премьер Виктор Орбан, расширивполномочия Секретариата премьер-министра, сократив число созываемых сессий парламента и используя другие приемы. Хотя институт референдума, который, согласно существующим нормам, может быть инициирован после сбора 200 тыс. подписей, и сохраняет видимость прямого демократического участия, в венгерской демократии господствует представительный принцип. Однопалатный парламент избирается раз в четыре года на основе избирательной системы, сочетающей мажоритарный и пропорциональный принципы; глава же государства избирается парламентом каждые пять лет (перевыборы на новый срок разрешаются только один раз). Муниципальные выборы также проходят раз в четыре года.
На другом крайнем полюсе находится новая элита, состоящая из высших и средних менеджеров, преуспевающих частных предпринимателей, технократов, а также представителей интеллигенции, которая по своим трудовым навыкам, мировоззрению, устремлениям и образу жизни все меньше отличается от своих западноевропейских коллег. В обстановке, все еще тесно связанной с традициями фиктивного равенства, которые насаждались в обществе в течение нескольких десятилетий, эта новая элита зачастую является объектом возмущения благодаря взлету своей карьеры и новому общественному положению, что бросается в глаза частично из-за бравады нуворишей, а частично из-за испытываемых другими людьми трудностей, и мишенью для критики по причине «джентльменского озорства»: реальных или вымышленных случаев коррупции и всякого рода злоупотреблений в процессе приватизации, а также других сомнительных способов создания крупных состояний. Во время пребывания у власти всех трех администраций после 1990 г. (сюда же следует включить последнее до сегодняшнего дня правительство) происходили крупные и не очень крупные скандалы, когда приватизационные проблемы увязывались с созданием политической клиентуры. Тем не менее, хотя некоторые из немногочисленных сколь-либо значимых протестных движений после 1989 г. были вызваны неудачами в развитии отдельных аспектов рыночных отношений (включая необходимость приведения в соответствие правовой основы венгерской экономики с требованиями Европейского союза), те несколько сот тысяч человек, которые испытывали настоящие лишения, оставались в основном безмолвной массой; и даже в редких случаях, когда они поднимали голос, к их мнению не прислушивались. Внимание уделялось лишь тем сравнительно малочисленным группам давления, которые действовали с относительнымуспехом: водителям такси, парализовавшим все дорожное движение в стране с помощью блокад в знак протеста против неожиданного и существенного роста в 1990 г. цен на горючее, или фермерам, прибегнувшим к такой же стратегии, чтобы выразить свое разочарование в аграрной политике правительства в 1993 и 1997 гг.
Однако этого далеко не достаточно для того, чтобы с нынешним положением вещей смирились те, кто считает, что он «проиграл» в результате перестройки. За это время соотношение доходов 10% наиболее высокооплачиваемых и 10% наименее обеспеченных граждан, прежде составлявшее 5:1, увеличилось до 10:1. И хотя сами эта пропорции считаются вполне обычными, ситуация в Венгрии представляется болезненной потому, что эти перемены произошли очень быстро и потому, что они сопровождались уменьшением реальной заработной платы, окладов и пенсий на 25% за период с 1989 по 1996 г., пока не начался медленный рост. В результате очень сильно выросла дистанция между малочисленным высшим слоем и средним классом, представители которого ведут нелегкую борьбу за жизнь, стараясь удержаться на плаву и не оказаться в числе тех 35—40% населения, которые живут едва сводя концы с концами на грани или даже ниже прожиточного минимума. Более всего пострадали примерно те же самые группы населения: неквалифицированные рабочие, крестьяне и сельскохозяйственные рабочие, а также пенсионеры, к которым теперь добавилось огромное число безработных, доля которых среди активной части населения достигла предельного уровня—более 13% в 1994 г. — и которая оставалась в пределах 8—10% в последние годы этого десятилетия. В низших слоях социальной иерархии в значительной степени преобладают многосемейные лица и цыгане.
У них действительно имелись основания в это верить. В начале 1990-х гг. Венгрия, имея долг в 20 млрд. долл., доставшийся ей от коммунистического прошлого (сумма которого продолжала расти, достигнув к 1995 г. 33 млрд. долл.), и переживая огромные трудности перевода экономики страны на новые рельсы, оказалась в глубоком экономическом кризисе. По своим показателям этот кризис превзошел обвал времен Великой депрессии 1930-х гг., ВВП вернулся на уровень 1989 г. лишь десять лет спустя. Но это ни в коей мере не должно вызыватьудивления: хотя среди политических сил и движений существовал приблизительный консенсус относительно ближайших задач системных перемен, эти задачи оказались очень сложными и для их реализации предлагались различные альтернативные пути решений. Важнейшим вопросом, стоявшим на повестке дня, стала приватизация государственной собственности. Хотя в ряде случаев она приняла форму реприватизации или компенсации (возвращение ранее национализированной собственности в виде ваучеров тем, кто выступал с обоснованными притязаниями, — отдельным лицам или корпорациям, но прежде всего церкви), было ясно, что следовало отдать предпочтение процессу рыночной приватизации, как из соображений того, что это смягчит долговой кризис, так и потому, что этот процесс с наибольшей вероятностью породит «реальных» собственников. Хотя обстановка, в которой началась приватизация, не способствовала этому выбору: совокупная оценка стоимости государственной собственности за последние годы социализма в 20 раз превышала находившиеся у населения средства. В итоге процесс шел туго, особенно при консервативном правительстве 1990—94 гг., которое отдавало явное предпочтение отечественным инвесторам, чтобы способствовать возникновению нового класса венгерских предпринимателей. Ситуация заметно изменилась после 1994 г., когда новая коалиция социалистов и либералов открыла широкий доступ в страну иностранному капиталу.
Если рассмотреть мой выбор еще с одной точки зрения, то он, как и любой другой, является условностью, которая применяется в основном для удобства. При концентрации внимания на иных аспектах перехода — на создании экономики рыночного типа как на практике, так и в сознании людей, на формировании менталитета, соответствующего правовому, демократическому, многопартийному государству, на интеграции в Европу и т. д. — мы, естественно, выявим иные временные рубежи и ориентиры, многие из которых еще скрыты от нас пеленой времени, а их анализ и оценка — дело будущего. Весьма сомнительно, что мы уже сегодня обладаем достаточной временной дистанцией, необходимой для анализа последних этапов правления Кадара методами историографии. И совершенно ясно, что мы вообщееще не дистанцированы от событий, порожденных 1989 г. В настоящем эпилоге отнюдь не преследуется цель дать оценку основным событиям новейшей истории или же тем тенденциям, которые проявились в процессе экспериментального перехода общества от коллективизма и однопартийной диктатуры к рыночной экономике и политическому плюрализму. Это была бы неслыханная, невообразимая дерзость. Тем не менее считаю своим долгом дать краткий фактографический перечень этих событий и тенденций.
Напротив, осень 1989 г. действительно стала временем подведения итогов и, следовательно, началом нового этапа. Роспуск ВСРП и появление временной Конституции в октябре 1989 г. оказались явлениями поворотными. После них движение вспять было уже невозможным: они разрушили законодательный и политический фундамент однопартийного государства, жизненно необходимый для системы коммунистического тоталитаризма и обладающий особой прочностью элемент. Теперь восстановление этой системы могло быть осуществлено только с помощью еще одной революции или, точнее, контрреволюции. Правда, венгерская «революция» 1989 г. коренным образом отличалась от событий в Чехословакии, Восточной Германии и Румынии, где перемены произошли неожиданно, а «разрыв с прошлым» — во всяком случае внешне — оказался более драматичным. Но в Венгрии также не было и периода участия во власти, как это произошло в Польше, где «конструктивной» части оппозиции были предложены четыре места в кабинете Мечислава Раковского еще в сентябре 1988 г., до начала развернувшихся в Польше дискуссий круглого стола. В Венгрии последний шанс на совместное участие во власти был упущен в связи с неудачей Пожгаи стать президентом новой республики в результате референдума в ноябре 1989 г., на котором было решено отложить выбор главы государства на период после всеобщих выборов.
Сегодня следует признать, что осень 1989 г. в качестве рубежа в истории Венгрии была выбрана мной в достаточной степени произвольно. Можно было остановиться также на нескольких иных датах, в равной мере произвольных: эффектное снятие Кадара в мае 1988 г. (обозначившее предположительно необратимую дезинтеграцию старого режима и начало переходного периода), или первые свободные выборы в марте 1990 г., или же уход с венгерской земли последнего советского солдата в июне 1991 г. (восстановление суверенитета Венгрии). Можно также утверждать, что главные события октября 1989 г. имели в основном символическое значение и не были столь уж решающими в сравнении с какими-то иными событиями. Мой выбор обусловливается следующими соображениями.
Тем временем правительство Немета разработало и провело через парламент законопроекты, направленные на реализацию условий договора Национального круглого стола. Самыми важными оказались конституционные поправки. Их диапазон был настолько велик — изменения затрагивали 80% текста прежнего Основного закона, что фактически нужно говорить о временной конституции, заменившей Конституцию 1949 г. Она заложила законодательную базу мирного перехода страны к рыночной экономике и к правовому обществу как высшей цели венгерского государства, политической формой которого должна была стать республика (вместо «народной республики»).
Все лето этого annus mirabilis* не спадало возбуждение, вызванное событиями, которые стали возможны благодаря успехам политики разрядки на международной арене: продолжался начатый в мае демонтаж «железного занавеса» — укрепленной границы между Венгрией и Австрией. В это же время в посольство Западной Германии в Будапеште уже обратилось около 20 тыс. немцев, бежавших из ГДР. Разрешив им переправиться в Австрию, Венгрия сыграла роль катализатора, ускорившего распад всего социалистического лагеря. Одновременно началось осуществление сценария, подготовленного оппозицией и прагматиками Немета, по плавному переводу страны в новую формацию. С июня по сентябрь 1989 г. представители ВСРП, оппозиционный Круглый стол (созданный в марте путем объединения восьми оппозиционных организаций с целью противостояния правящей партии) и «третья сторона» (Отечественный народный фронт, профсоюзы и др.) публично обсуждали центральные проблемы переходного периода на встречах так называемого Национального круглого стола. В договоре, который они все подписали 18 сентября 1989 г., подчеркивалась их приверженность принципу многопартийности, согласие содействовать созданию законодательной базы и политических условии перехода к демократии, к правовому государству, а также приложить все усилия для преодоления продолжавшегося экономического кризиса. Для этого необходимо было внести поправки в конституцию 1949 г., создать Конституционный суд, изменить правила избирательного процесса, разработать специальные законы о деятельности и финансах партийных организаций (вплоть до новых выборов ВСРП обязали финансировать деятельность других партий), а также изменить судебные кодексы. Две либеральные партии — СДС и ФИДЕС — в конечном счете воздержались от подписания этого документа (который тем не менее обрел юридическую силу) потому, что в нем содержался пункт об избрании главы государства до начала всеобщих парламентских выборов. Либералы полагали, что в этом случае будет избран Пожгаи — наиболее честолюбивый и популярный политик из коммунистов-реформаторов. Они также надеялись вбить клин между МДФ и реформаторским крылом коммунистов, инициировав проведение в ноябре всенародного референдума по этому вопросу и одержав на нем победу.
* «Судебное убийство» (вынесение смертного приговора невиновному) (нем.).
И хотя к середине 1987 г. число тех, кто так или иначе был причастен к деятельности венгерской оппозиции, превышало уже не десятки, а тысячи людей, именно в этот период — с осени 1987 г. до весны 1989 г., — в который и произошло de facto восстановление многопартийной системы, начиная с публикаций первых оппозиционных программ и образования первых партийных организаций, — именно тогда действительно широкие слои населения стали относиться к ним как к реальным претендентам на политическую власть. Это произошло благодаря серьезному ослаблению контроля над средствами массовой информации. Частично были легализованы существовавшие самиздатовские органы печати, появились новые оппозиционные издания, но, самое главное, старые газеты и журналы значительно свободнее стали публиковать самые разные материалы на своих страницах. И дело не в том, что число членов МДФ, например, вскоре выросло до 10 тыс. человек. Ни одна из новых партий не собиралась стать и не стала массовой организацией. Не стремились они и к постоянной политической активизации народных масс. Тем не менее достаточно большое число венгров были хорошо информированы о целях и задачах этих партий, и многим эти цели нравились. И поэтому они охотно принимали участие в их редких, тщательно продуманных мероприятиях, убедительно доказывая, что Грос был не прав, когда в конце 1988 г. заявил, что «улица принадлежит нам».
В первой половине 1980-х гг. взаимоотношения между этими двумя лагерями оппозиции, столь различными по своим убеждениям, определялись взаимным желанием создать единый антикоммунистический фронт. Первой из таких акций стал опыт совместного издания в 1980 г. самиздатовского сборника статей, посвященных памяти недавно умершего политолога Иштвана Бибо, который для обеих сторон в равной мере был знаковой фигурой благодаря цельности своего характера, демократизму и патриотизму своих воззрений. Последней акцией стала конференция, созванная в июне 1985 г. в Моноре, на которой выступавшие подробно освещали и анализировали наиболее драматические аспекты углублявшегося и становившегося всеобщим кризиса. Однако, как только встал вопрос о трансформации системы, ответственной за этот кризис, и началась работа по созданию программ действий, пути «урбанистов» и «народников» разошлись. В июне 1987 г. Киш, Шолт и Ференц Кёсег опубликовали в «Беселё» программу демократической оппозиции под названием «Общественный договор». Хотя, учитывая геополитическую ситуацию, они призывали к созданию такого политического плюрализма, в котором находилось место и для коммунистов, и для имперских интересов Советского Союза, в одном вопросе они были бескомпромиссны: нынешнее руководство не способно управлять процессом. «Кадар должен уйти» — таков был основной вывод.
«Народники» во главу угла ставили проблемы «национальной судьбы». Поэтому они живо интересовались положением венгерских меньшинств в соседних странах, маргинальной социологией и правонарушениями, демографическими проблемами, отношением государства к церковным организациям, распадом общественных связей между людьми и влиянием коммунизма на национальное самосознание в целом. Именно полное небрежение властей судьбами своих соотечественников за рубежом дало толчок к формированию этого движения также в конце 1970-х гг. Когда Дьюле Ийешу было отказано в публикации критических статей, посвященных этой теме, то группа его единомышленников собралась на свое первое заседание в 1979 г. в доме поэта и преподавателя Шандора Лежака. С 1983 г. (когда умер Ийеш) роль лидера «народников» перешла к Шандору Чоори, автору полемических работ, в которых анализировался весь комплекс интересовавших движение тем, и в особенности проблема негативного влияния социализма на нравственность народа.
С самого начала своего формирования в конце 1970-х гг. оппозиция, спустя десятилетие представшая в виде реальной политической альтернативы режиму, отличалась от диссидентства конца 1960-х гг. и своей идейно-политической ориентацией, и тактикой действия. Вместо того чтобы пытаться привить плюрализм и демократию на ствол марксизма (по прошлому опыту совершенно бессмысленное действие), оппозиция возрождала либерально-демокрагические и христи-анско-национальные традиции; вместо столь же бесполезных попыток функционирования в сфере официальной общественной деятельности, когда все организации и институты были полностью подчинены партии, оппозиция создавала и поддерживала свои собственные автономные ассоциации. Сначала это были небольшие кружки или группы, состоявшие из нескольких десятков человек, поддерживавшие отношения с несколькими сотнями коллег-интеллигентов из на-учно-исследовательских институтов, с университетских факультетов, из издательств и студенческих кругов. Благодаря этому взгляды альтернативных групп начинали попадать на страницы литературных и общественно-научных журналов «официальной» общественной сферы, и, таким образом, проверялась степень легальности этих взглядов при сложившихся обстоятельствах, все еще определявшихся политикой «трех Т». С середины 1980-х гг. часть этих групп установила контакты также с реформаторами из самой партии. Во все времена режим обладал детальной, самой последней информацией о деятельности этой оппозиции и о связанных с ней группах. Однако, поскольку одной из главных составляющих его капитала (в буквальном смысле слова обозначающем источники кредитов) являлся имидж страны на Западе, власти не могли позволить себе потрясать железным кулаком. Когда оппозиция заявляла о себе и выходила на улицы (на параллельное празднование 15 марта или на демонстрации 23 октября, в годовщину революции 1956 г.), то вплоть до 1988 г. это неизбежно заканчивалось арестами, задержаниями и избиением участников. Во всех остальных случаях режим удовлетворялся мелкими пакостями: спорадическими обысками, конфискацией незаконных печатных материалов, отказом в визах, замалчиванием писателей, сменой состава редколлегий «официальных» изданий, если считалось, что члены редколлегий зашли слишком далеко в их играх с запретным плодом.
Политика перехода к рыночной экономике основывалась на признании различных форм собственности (государственной, кооперативной и частной), на отказе от практики субсидированных цен, на возврате (40 лет спустя) к двухуровневой финансово-банковской системе, на введении новой системы налогообложения, включая прогрессивный подоходный налог. Грос продолжил политику «открытых дверей» в отношениях с Западом, сняв все ограничения на зарубежные поездки и сумев при этом завоевать доверие Горбачева. К этому времени советский лидер уже не имел ничего против отставки Кадара, который был стар, болен, морально и физически изнурен. Его время прошло; все было готово к борьбе за его наследие.
После ослабления напряженности в 1970-х гг. советско-американ-ское соперничество вновь вошло в фазу идеологической войны и гонки вооружений, бремя которой для Советского Союза было уже слишком велико. Нашелся и лидер, который оказался способен это признать и действовать соответствующим образом, однако он не понял (как, впрочем, и никто в то время), что избранный им путь ведет к развалу советской империи. Значительные денежные средства уже были потрачены администрацией Картера на поддержание организаций и движений, выступавших за права человека с целью ослабить социалистический лагерь, на финансирование и консультирование его внутренних критиков; однако именно программа «звездных войн», запущенная в 1985 г. при Рональде Рейгане, оказалась тем вызовом, ответить на который адекватной мерой советская экономика уже не могла. Михаил Горбачев, избранный генеральным секретарем КПСС в том же году, не только рассчитывал «оживить» империю путем глубоких экономических и политических реформ, но и хотел избежать конфронтации. Чтобы не отвлекать силы и средства от решения назревших внутренних проблем империи, к концу 1988 г. он явным образом отказался от «доктрины Брежнева», в соответствии с которой СССР в случае возникновения критической ситуации в странах социалистического лагеря должен был применять вооруженные силы. Иными словами, М. Горбачев дал понять, что венгерские события 1956 г. и чехословацкие 1968 г. (сюда можно было бы отнести польские события 1981 г., во время которых вторжение удалось предотвратить только благодаря объявлению чрезвычайного положения) не повторятся.
И хотя между финансовыми кризисами и маргинальностью не существует прямой связи, в стране в середине 1980-х гг. стали накапливаться проявления социального неблагополучия. Венгрия заняла первое место в мире по числу самоубийств на душу населения и второе место — по потреблению алкоголя. Система не располагала к проявлениям открытой социальной вражды или напряженности, однако они пронизывали повседневную жизнь венгерского общества. Извечное противостояние неевреев евреям сохранялось и в эту эпоху, но при всем при том оно все же ограничивалось интеллигентскими кругами столицы, тогда как презрительное отношение к членам партии, которых обычно считали карьеристами, проявлялось повсеместно среди беспартийных граждан. Широкое распространение получили также антицыганские настроения. В этот период цыганская диаспора переживала демографический взрыв, что еще сильнее подчеркивало их нежелание или неспособность полностью интегрироваться в нормальное венгерское общество. При этом их было слишком много в тех социальных группах, которые вызывали у граждан чувства опасности, презрения или зависти: среди попрошаек, преступников и новых бизнесменов.
Реформы, начатые в 1978 г. и не встретившие более сопротивления ни смертельно больного Брежнева, ни тех, кто один за другим стали приходить ему на смену, привели к глубоким изменениям в структуре экономики и в образе жизни сограждан. Было создано 400 новых государственных компаний, четверти из которых дали возможность вести самостоятельную внешнеторговую деятельность. Но еще важнее стало появление к 1985 г. (помимо 140 тыс. частных ремесленников-кустарей, т. е. примерно такого их количества, что и в 1948 г., прямо перед последней кампанией по национализации) около 300 тыс. новых «экономических товариществ» в промышленности и в сфере обслуживания, предоставивших возможность дополнительного заработка людям, имевшим самые разные специальности: от пекарей, каменщиков и парикмахеров до дизайнеров, электриков и преподавателей языков. Примерно две трети населения стали работать на второй (а многие из них и на третьей) работе, обеспечивая таким образом функционирование нового сектора экономики, состоящего из маленьких компаний с малочисленной администрацией, достаточно гибких и быстро приспосабливающихся к новым условиям, но и почти беззащитных перед постоянными изменениями и непоследовательностью законов и указаний — перед непредсказуемостью системы в целом. В результате формируется менталитет хищнического капитализма с его девизом — «Урви, сколько можешь, и как можно быстрее», определявшим очень многое на первоначальном этапе возвращения Венгрии к рыночной экономике. Тем не менее или, быть может, благодаря этому частное предпринимательство дало не менее одной трети от всего объема сельскохозяйственного производства, а также предоставило не менее трети услуг в сфере обслуживания при значительном ежегодном приросте своей доли в промышленности. Не менее 40%, а то и более всех доходов было также заработано в этом вспомогательном секторе экономики.
Этот весьма циничный подход «по ситуации» изменился в 1970-х гг. Кадар и его коллеги решили, что теперь они могут позволить себе более серьезно заняться проблемами венгерских диаспор, так как сами уже обрели определенную свободу внешнеполитической деятельности, а кроме того, они рассчитывали на полную поддержку в этом вопросе со стороны венгерской интеллигенции у себя дома, сочувственно относившейся к данной теме, а также на симпатии мировой общественности. Пробным камнем нового подхода стала Хельсинкская конференция по вопросам европейской безопасности и сотрудничества 1975 г., на которой Кадар выступил как твердый сторонник принципов сохранения нынешних европейских границ, соблюдения прав человека и свободного обмена идеями. — что в целом весьма усиливало венгерскую позицию при любом потенциальном обсуждении вопроса национальных меньшинств. Венгерские делегации на всех последующих конференциях всегда демонстрировали глубокую заинтересованность в вопросах прав и свобод личности. С этих позиций Кадар даже попытался воздействовать (правда, безрезультатно) на Чаушеску во время их личных встреч в 1977 г. В 1980-х гг. отношения с Румынией стали напряженными из-за положения венгерского меньшинства в Трансильвании. Следует отметить, что эти запоздалые и не слишком искренние усилия Кадара не нашли поддержки даже внутри страны. По сути, вышло нечто прямо противоположное.
В других соседних странах в эпоху сталинизма Москва весьма сильно противодействовала проявлениям у них государственного национализма и духа соперничества, неохотно допуская также формирование разного рода автономий, в том числе и этнических. И все же положение венгров в Румынии (в 1960 г. их было там 1,5 млн. человек, а в 1980 г. — 1 670 тыс. человек), не вызывавшее особых проблем в первые послевоенные годы при администрации Грозы, правда, затем несколько ухудшившееся, изменилось в лучшую сторону после создания Венгерской автономной территории в секейском регионе, сплошь населенного по преимуществу этническими мадьярами, и будущее для венгров не представлялось столь уж мрачным. Однако с 1956 г. и здесь власти переходят к политике антивенгерских мероприятий: вводится запрет на венгерский язык вне пределов автономии; учиняется расправа над несколькими лидерами Венгерской национальной лиги, протестовавшими против этого запрета; многие венгерские образовательные учреждения объединяются с румынскими (включая Университет в Клуже/Коложваре в 1959 г.); осуществляется изменение административных границ в стране с тем, чтобы нарушить этническую однородность автономной территории. Но впереди венгров ожидало худшее, когда во главе румынской компартии оказался Николае Чаушеску, выдвинувший почти неприкрыто националистическую программу. В 1968 г. автономная территория была расформирована; «программа национальном ассимиляции» резко ограничила возможности обучения на родном языке, а с помощью различных административных мер власть попыталась свести к минимуму контакты между венгерской диаспорой и Венгрией. И, наконец, о положении венгров в Чехословакии. В первые послевоенные годы они были подвергнуты коллективным мерам наказания, но затем венгерская диаспора (в 1960 г. насчитывавшая 530 тыс. человек; в 1980 г. — 580 тыс. человек) вновь обрела гражданские права, ей было разрешено создать Культурную ассоциацию венгерских рабочих в Чехословакии и с 1949 г. также издавать собственную ежедневную газету. После периода относительной стабилизации обстановки с 1960-х гг. ситуация стала явно ухудшаться, когда начали вводиться новые принципы районирования, чтобы избавиться от административных территорий, где венгры оказались в численном большинстве, а также проводиться разного рода ограничения, связанные с обучением в школах на родном языке (а на университетском уровне — даже на словацком). Закон 1968 г. запретил любые виды культурной автономии.
Начиная с середины 1970-х гг. взаимные визиты Кадара и высших руководящих лиц западного мира служили доказательством того, что Венгрия рассматривалась ими в качестве наиболее примерного дитяти Восточного блока и что сам Кадар получил их признание. Эта презренная в прошлом марионетка Кремля теперь предстала перед ними в совершенно ином виде: мудрый политический прагматик, сумевший обеспечить условия для развития экономической и культурной свободы, беспрецедентной по ту сторону «железного занавеса», и надежный партнер в деле поддержания условий мирного сосуществования. Правда, в это же время Румыния стала открыто противопоставлять свои интересы политике СССР, но положение с соблюдением прав человека внутри страны было ужасающим. Остальные страны Восточного блока (за исключением Польши, пока там в 1981 г. не было введено чрезвычайное положение) находились под властью закосневших пробрежневских режимов. Венгрия заслужила признание Запада и пользовалась этим для постепенного расширения свободы собственных действий и для утверждения известной степени независимости в своей внешней политике. Одним из наиболее показательных примеров подобной тактики служат неоднократные заявления Кадара по поводу того, что он высоко ценит «еврокоммунизм» западноевропейских компартий, признающих рыночную экономику и политический плюрализм. За это они, естественно, резко критиковались в СССР. Еще более взвешенно и осторожно Венгрия принялась проверять гибкость системы Pax Sovietica.
Внешняя политика Венгрии в 1960-х гг. отличалась безусловной преданностью «старшему брату» во всех отношениях, хотя и не обходилось без случаев его молчаливого осуждения. Эта политика подразумевала не только принятие, но и сотрудничество в Pax Sovietica (по-имперски властное подавление всех конфликтов и противоречий между малочисленными народами региона); признание необходимости мер, неблагоприятно отразившихся на судьбе венгерского меньшинства в Чехословакии и Румынии на рубеже 1950—60-х гг.; бездумное подражание СССР в установлении более тесных контактов с «третьим миром» и с неприсоединившимися странами, связи с которыми в то время имели преимущественно пропагандистское значе-^ ние; точное, как у попугая, повторение всех высказываний и мнений по поводу различных тенденций внутри самого социалистического лагеря, например во время разрыва с Китаем и Албанией после 1963 г.; постоянно согласованное с советским представителем голосование в ООН; и, несмотря на отчаянную попытку Кадара выступить посредником между Кремлем и Александром Дубчеком, чья концепция «социализма с человеческим лицом» по духу была близка идеологии реформ, которые в то время осуществлялись в Венгрии, внешняя политика режима также подразумевала безоговорочное участие венгерской армии во вторжении в Чехословакию вооруженных сил стран — участниц Варшавского договора с целью «предотвращения контрреволюционного переворота» в августе 1968 г.
Последствия подобной переориентации экономики, и без того носившей крайне противоречивый характер, несмотря на хозяйственную реформу 1968 г., оказались более негативными из-за разразившегося в это время мирового экономического кризиса. Пятикратный рост цен на нефть и почти такое же подорожание всех видов сырья в целом в течение нескольких лет после 1973 г. представляли собой крайне серьезную угрозу для венгерской экономики (зависевшей от поставок сырья) в тот самый момент, когда она менее всего могла с этой угрозой справиться. Рост цен на готовую продукцию, большая часть которой была невысокого качества и не обладала конкурентоспособностью, отставал на 30% и более от темпов подорожания энергоносителей и сырья. Венгрия, получавшая почти половину своего национального дохода от внешнеторговых операций, потеряла почти 20% своего зарубежного рынка за несколько лет. В 1980 г. Венгрии пришлось поставить в СССР в 8 раз больше автобусов за тот же самый объем нефти, что и в 1970 г. Хотя легенда о неисчерпаемости нефтяных запасов Советского Союза и о том, что они всегда будут играть роль солидной основы для венгерской индустрии, продолжала существовать, подталкивая власти на дальнейшие неразумные вложения в предприятия по нефтепереработке и в химическую промышленность, одновременно предпринимались шаги по созданию альтернативных источников энергии. Однако они в основном оказались безуспешными, если не считать АЭС в Пакше (начала работу в 1983 г.). Так, план построить совместно с Чехословакией целый каскад гидроэлектростанций долгое время не исполнялся, пока в конце 1980 г. не стал предметом жарких политических споров по причине его вполне предсказуемого катастрофического воздействия на экологию, а затем и вообще был отклонен.
Возобновление идеологической войны после десятилетия относительного мира (несмотря на спорадические боевые действия против религиозных нонконформистов и «уклонистов из новых левых») происходило на фоне общей блокады процесса реформ в Венгрии. Еще до того, как в 1968 г. в действие был запущен механизм реформ, предусмотренные в нем меры по превращению системы в более открытую политическую модель критиковались на разные голоса частью партийной и научной элиты страны как выхолащивание социалистической системы ценностей и идеи равенства, как нарушение процесса «воспитания нового человека — строителя социализма» (без уточнения конкретного содержания данного понятия) путем возрождения стихии «мелкобуржуазности», индивидуализма, всепоглощающей жажды наживы. Эта критика находила поддержку со стороны консервативных кругов в советском руководстве, которые стали усиливаться с момента избрания Леонида Брежнева в 1964 г., но обрели особый вес и влияние именно после 1968 г. — «года пражской весны». Кроме того, на своем первом этапе реформы довольно болезненно отразились на положении рабочих с промышленных гигантов, не отличавшихся особой конкурентоспособностью. Предприятия-гиганты почувствовали, что реформы мешают им жить по-прежнему и что они благоприятствуют (вполне справедливо) более гибким компаниям, отличающимся высокопрофессиональным подходом ко всем этапам производства и сбыта. Могущественное лобби, состоявшее из директоров и управляющих крупных предприятий и трестов, нашло выразителей своих взглядов в лице членов политбюро Белы Биску и Золта-на Комочина.
© 2012 Венгрия